WWW.BORODINSKY.COM - Бородинский Хлеб - Borodinsky Bread Отечественная война 1812 года в литературе. Пожар Москвы. 1911 год. Французы в Москве. Рассказы Корбелецкого, чиновника, бывшего в плену и на невольной службе у неприятеля. По прибытии Наполеона в 2 часа пополудни к Поклонной горе, отстоящей от Москвы в трех верстах, авангард перед оною горою по распоряжению короля Неаполитанского был уже построен в боевой порядок. Наполеон с планом в руках, поданным ему тут же неизвестным чиновником, и некоторые из сопровождавших его генералов сходят с лошадей — и в ту же минуту начинается движение, показывающее приготовление к сражению. При самом начале сего движения внезапно показывается из-за леса с правой стороны на Воробьевых горах сильная конница, которую увидев первоначально шассеры (стрелки), составлявшие императорский конвой, закричали в один голос: казаки! казаки!.. И весь генералитет с приметным беспокойством устремляет глаза свои в ту сторону. Наполеон тотчас приказывает подать себе зрительную трубу, которую всегда особый паж за ним возил, смотрит и, узнав, что то были его драгуны, успокаивается, и опять, обратясь к авангарду, продолжает делать свои распоряжения; но, прождав тут с полчаса и не видя со стороны Москвы никакого вызова, приказывает сделать сигнал выстрелом из пушки, после чего спустя минут пять садятся все на лошадей и скачут во весь опор к Москве. В то же мгновение вместе с ними двинулся как авангард, так и часть стоявшей позади оного центральной армии с невероятным стремлением; конница и артиллерия равномерно скакали во весь опор, а пехота бежала бегом. Топот лошадей, скрип колес, треск оружий, смешавшихся вместе с шумом бегущих солдат, составляли дикий и ужасный гул. Свет померк от поднявшейся густым столбом пыли. Казалось, что вся земля в сие мгновение восколебалась и застонала от такого страшного  движения, и не более как чрез 12 минут все очутилось у Дорогомиловской заставы. Здесь гордый повелитель французов, упоенный надеждой, останавливается и при охриплых восклицаниях покрытых пылью и проголодавшихся солдат «Vive Napoleon» сходит с лошади, занимает позицию на левой стороне заставы у самого Камер-Коллежского вала и начинает расхаживать взад и вперед в спокойном расположении духа, точно так, как бы ожидал из Москвы депутации или выноса городских ключей; между тем пехота и артиллерия, при игрании музыки, открыли шествие свое в город. Но спустя десять минут подошел к Наполеону с левой стороны у городского вала какой-то молодой человек в синей шинели и круглой шляпе и, поговорив с ним с минуту, пошел в заставу. Думать надобно, что сей молодец уведомил Наполеона о том, что из Москвы как Российская армия, так и жители все выехали и оставили оную в пустоте, что подтверждается следующим обстоятельством. Едва кончил оный молодой человек свою с французским императором аудиенцию, подбегает к русским арестантам, стоявшим от Наполеона поодаль, саженях в шести, адъютант Вельсович, тот самый, который вчера с свойственною поляку надменностью предсказывал сегодняшние насчет Москвы и всей России события, и спрашивает у меня голосом, неудовольствия преисполненным: «Господин секретарь! Что это значит, что в Москве ни армии вашей, ни жителей нет?» На сие я ответствовал ему: «Не знаю». Слух сей распространился между французскими солдатами, и они, ближе к императору своему стоявшие, поглядывая один на другого исполненными недоумения глазами, спрашивали друг друга весьма значительным тоном: что это такое, что за дьявольщина? И с сей минуты гордый дух французов начал во всем войске постепенно упадать, а напротив того, оказалось в нем приметное уныние и огорчение, которые впоследствии, возрастая мало-помалу, обратились в явный ропот, ослушание и своевольство. Такая нечаянная весть, казалось, поразила и самого Наполеона, как громовым ударом. Он приведен был ею в чрезвычайное изумление, мгновенно произведшее в нем некоторый род исступления или забвения самого себя. Ровные и спокойные шаги его в ту же минуту переменяются в скорые и беспорядочные. Он оглядывается в разные стороны, оправляется, останавливается, трясется, цепенеет, щиплет себя за нос, снимает с руки перчатку и опять надевает, выдергивает из кармана платок, мнет его в руках и как бы по ошибке кладет в другой карман, потом снова вынимает и снова кладет; далее, сдернув опять с руки перчатку, надевает оную торопливо и повторяет то же несколько раз, короче сказать: он представлял человека беснующегося или мучимого жестокими конвульсиями, что продолжалось битый час, и во все то время окружавшие его генералы стояли пред ним неподвижно, как бездушные истуканы, и ни один из них не смел пошевелиться. В продолжение такого явления открылось в армии новое движение. Авангард безостановочно шел в город, а подходящие из-за горы центральные войска, разделяясь в некотором расстоянии от заставы на две части, начали уклоняться вправо и влево и, поворотя около Камер-Коллежского вала, потянулись в обход города, в который вступали уже другими заставами. Потом Наполеон, придя несколько в себя, садится на лошадь и въезжает в Москву, в которую последовала за ним и конница, стоявшая до того вне заставы; но, проехав Дорогомиловскую Ямскую слободу и приближаясь к берегу Москвы-реки, останавливается у оной в правой стороне улицы на береговом косогоре, сходит с лошади и опять расхаживает взад и вперед, но токмо уже покойнее. Тогда авангард продолжает следовать далее за Москву-реку; пехота и артиллерия тянулись по мосту, а конница шла через реку вброд, и все, разделяясь по ту сторону реки на несколько малых отрядов, занимали постепенно караулы по берегу, по главным улицам и по переулкам. Положение Кремля. Перед выходом нашим на волю Кремль находился в следующем положении: Никольские, Троицкие и Тайницкие ворота были отперты и охраняемы каждые сначала четырьмя, потом двумя человеками, внутри и вне оных стоявшими, а прочие были заперты. Также стояли часовые инде по одному, а инде по два на Кремлевской стене у башен, у дворцовых подъездов, у Архангельского, Благовещенского и Успенского соборов, кои были тогда заперты и, по-видимому, вовсе не прикосновенны. Караул держали пешая и конная французская гвардия и польские уланы, коих сперва наряжалось по баталиону, а конных каждого по эскадрону и переменялись через три часа, как днем, так и ночью; но после убавлено тех и других наполовину, из армейских же полков не токмо солдаты, но даже и офицеры ни под каким видом не могли входить в Кремль инако, как с письменными пропусками от обер-коменданта, либо от главнокомандующего тогда в Москве. Несчастен государь, который боится собственных своих подданных. Всякое утро был в Кремле развод и приезжали во дворец: принц Невшательский, вице-король Италианский и многие неизвестные маршалы и генералы. Нередко приходили и иностранцы, жившие до нашествия французов в Москве, и члены муниципального суда. На косогоре близ церкви Николы Гостунского стояло до десяти полевых орудий. Впрочем, подкопов и никаких других работ внутри Кремля тогда не примечено. В Кремле, так же как и везде в Москве, валялось в то время довольное уже число издохших лошадей и несколько палых коров. Въезд Бонапарта в Москву и начальное в ней пребывание. Наполеон, тщетно ожидавший за городом депутатов с ключами московскими, решился наконец ехать сам их взять. Он въехал в город во вторник, 3-го числа, в половине одиннадцатого часа утра, в Дорогомиловскую заставу. Арбат был совершенно пуст. Первые и единственные лица, которые видел на большой сей улице Наполеон, были у окна Арбатской аптеки: содержатель оной с своей семьею и раненый французский генерал, накануне к ним поставленный постоем. Подъехав ближе, Наполеон посмотрел на них вверх весьма злобно, окинув быстро глазами весь дом и взглянув опять на бывших у окна, продолжал путь. Он сидел на маленькой арабской лошади, в сером сюртуке, в простой треугольной шляпе, без всякого знака отличия. В расстоянии ста сажень ехали перед ним два эскадрона конной гвардии. Свита маршала и других чиновников, окружавших Наполеона, была весьма многочисленна. Пестрота мундиров, богатство оных, орденские ленты различных цветов: все сие делало картину прекрасною, а простоту Наполеонова убранства еще разительнейшею. Таким образом победитель Москвы доехал до Боровицких ворот, не увидя ни единого почти жителя. Негодование написано было на всех чертах Наполеонова лица. Он не брал даже на себя труда скрывать то, что происходило в душе его; однако же, сходя с лошади и посмотря на кремлевские стены, он сказал с насмешкою: Voila de fieres murailles! (какие страшные стены). Удивительно, что он пренебрег обыкновенною своею комедиею и что не приказал поднести себе московских ключей кем бы то ни было для провозглашения потом пышной церемонии, но он также торжественно и великолепно встречен был, как и Мюрат и Себастиани. Ожесточенный до крайности, видя ненависть и пренебрежение, оказываемые ему правительством и народом российским, решившимся лучше уступить древнюю свою столицу его ненасытному честолюбию и алчности его орд, нежели преклонить пред ним выю, Наполеон повелевает, чтобы во всех полках, по очереди к грабежу назначенных, употреблять отборных солдат вместе с офицерами для доставления в Кремль съестных припасов всякого рода и чтобы русских обоего пола, не разбирая ни состояния, ни лет, употреблять для сего вместо лошадей. В церквах, более изобилующих богатством, приставить ведено было для караула жандармов, которые долженствовали впускать одних только членов святотатственной комиссии, установленной по повелению его под ведением генерал-интенданта и других членов. Наполеон, окруженный своими сообщниками в Кремле, взирает равнодушно на огонь, истребляющий мгновенно многие части города. Везде французы кричат: «Это Ростопчен жжет Москву, а не мы». Везде изрыгались на него тьмы ругательств. Почтенный Иван Акинфиевич Тутолмин, начальством оставленный в Москве и беспримерною своею ревностию, деятельностию и неустрашимостию спасший многим жизнь и сохранивший обширное здание Воспитательного дома со всем его богоугодным заведением, призван был к Наполеону, который не токмо имел бесстыдство уверять его, что Москва жжется по приказанию графа Ростопчина, а отнюдь не французами, но и препоручил ему донести о том своему начальству, желая таким образом честного человека мгновенно преобразить в клеветника. Он притворно прибавил потом: «Я желал бы все здания здешней столицы видеть в такой же сохранности, как ваш Воспитательный дом». Казалось, что с въездом Наполеона в Москву самый огонь паче ожесточился и, соединясь с сильным ветром (неразлучным своим спутником), истреблял вдруг то, что веками сооружаемо было. Пламя и ужасный ветер усугубляли свои силы (особенно 4-го числа, в среду) для поглощения всего того, что только могло служить пишею или добычей неистовым врагам. Copyright © 1999 - 2013  Spectechnology, Ltd. All rights reserved. Borodinsky Bread - Borodinsky.com are trademarks Spectechnology, Ltd. E-mail: vladimirbolgov@gmail.com  Phone +7(926)464-24-57, Vladimir Bolgov	Выставка Хлебопекарного и  кондитерского оборудования в Лас Вегасе.