WWW.BORODINSKY.COM - Бородинский Хлеб - Borodinsky Bread Отечественная война 1812 года в литературе. Пожар Москвы. 1911 год. Письма из эпохи 1812 - 1815 годов. Письма графа Ростопчина к князю А.И. Горчакову От 17 июля 1812 г. Возвращая обратно к Вам, почтенный князь, вашего курьера, пользуюсь сим случаем, чтобы Вам кое-что сказать о Москве. Вы знаете, что она одушевлена всегда была горячею любовью к отечеству, а теперь в восхищении от государя. Намерение его столицы в то время, когда потребны силы непременные и всегда возобновляемые для преграды врагу и сокрушения его, обращение его к дворянству и всем сословиям произвели, чтобы долго не толковать, 50 тыс. человек вооруженных и миллионы денег. Если не определено Промыслом Всевышнего падение России, то она или храбростию воинов скоро, или силою и решимостию восстанет с новою славою и, погубя врага своего, освободит целый мир от ига его. Государь так занят, что едва находит время на один час проехаться в коляске по городу. Касательно до вооружений, пожертвований и мер по теперешним обстоятельствам, ими занимается комитет, составленный из меня, гр. Аракчеева, министра полиции и гос. секретаря. Впрочем, все тихо, смирно; кроме усердия, верности и русского духа, ничего нет. Князь Андрей Иванович, отъехав к армии, остановился, встретя государя, на второй почте и испрашивал чрез меня повеление, кое воспоследовало лестным образом, чтобы отъехать к армии кн. Багратиона... Граф Ф. Ростопчин.   От 22 мая 1813 г. Я теперь, как стряпчий, буду говорить, судя за обгорелую Москву. Хотя она и в жалком положении, но всегда останется настоящею столицею России, и от бывших происшествий сделалась гордей прежнего, полагая, что ею куплено спасение империи. Не знаю, как сие случилось, но официальные известия очень поздно сюда доставляются, а купцы чрез их переписку и приезжие чрез вести наполняют головы нелепостями и вздором. Прибавьте к сему большое число дурно намеренных, перепуганных и сплетчиков, и вы не удивитесь, что одна неизвестность обращается в несчастные происшествия и самые пагубные последствия; а хуже то, что купцы и простой народ заключают: теперь, как Москву ограбили да обругали, так до нее и дела нет. Прошу Вас, почтеннейший князь Алексей Иванович, если Вам не будет времени, то прикажите одному из ваших чиновников сообщать мне главные известия, дабы я мог или ими радовать, или уничтожать лишние лжи. Здесь и без того тошно. Бог с вами. Будьте здоровы. Сего вам желает ваш преданный граф Ф. Ростопчин, Граф Ростопчин — князю Багратиону Из матушки каменной Москвы. 6 августа 1812 г. Ну-ка мой отец генерал по образу и подобию Суворова! Поговорим с глазу на глаз, а поговорить есть о чем! Что сделано, тому так и быть! Да не шалите вы вперед и не выкиньте такой штуки, как в старину князь Трубецкой и Пожарской: один смотрел, как другого били. Подумайте, что здесь дело не в том: бить неприятеля, писать реляции и привешивать кресты! Вам слава бессмертная! Спасение отечества, избавление Европы, гибель злодея рода человеческого. Благодарен зело за письмецо. В Москве говорят: дай лишь волю и Багратион пужнет. Мне кажется, что он вас займет, да и проберется на Полоцк, на Псков пить невскую воду. Милорадович с 31 000 славного войска стоит от Калуги к Можайску, у меня здесь до 10 000 из рекрут формируется. Силы Московской в семи смежных губерниях до 120 000. И тут прелихая есть конница. У обезьяны Лобанова 26 000 свежей пехоты, деньги есть на нужду и хлеба будет досыта. Неужели и после этого и со всем этим Москву осквернит француз! Он говорил, что п... Россию и сделает из нее б..., а мне кажется, что она ц... останется. Ваше дело ее сберечь! А наше держать в чистоте. У меня здесь так смирно, что я сам дивлюсь. Счастье, что любят и слушаются. Пришаливают французы; сперва я просил, чтобы жили смирно, потом грозил, потом посылал за город гулять в Пермь и в Оренбург. Не унимаются! Ну, а потом драть! Заговорил мой повар Турне о вольности и что затем идет Наполеон. Люди мои тотчас донесли, на другой день Турне на конной отдули плетьми и в Тобольск. Опять заговорил Мг Мounton, этого люди в том доме, где он жил, сперва побили, а там привели на съезжую; этого отдуют кнутом. Впрочем, злоба к Бонапарту так велика, что и хитрость его не действует, и эта пружина лопнула, а он, наверное, шел на бунт. Князь Кирилла на старости лет пустился сводничать невестами, хочет женить Хованского, князя Василия Алексеевича, на вдове Мамоновой, и ему же помогает тут Цицианов, князь Дмитрий Евсеевич. Я, право, в ус не дую, мне все кажется, что это дурной сон, а страшен сон, но милостив Бог. За сим обнимаю И точно пребываю Без слов и без лести, А просто по чести: Вам преданный граф Ф. Ростопчин. Москва, 12 августа 1812г. Принимая во всей мере признательности доверенное письмо в. с., с крайним прискорбием узнал о потере Смоленска. Известие сие поразило чрезвычайно и некоторые оставляют Москву, чему я чрезмерно рад, ибо пребывание трусов заражает страхом, и мы болезни сей здесь не знаем. Город дивился очень бездействию наших войск против нуждающегося неприятеля. Но лучше бы ничего еще не делать, чем, выиграв баталию, предать Смоленск злодею. Я не скрою от вас, что все сие приписывают несогласию двух начальников и зависти ко взаимным успехам; а так как общество в мнениях своих меры не знает, то и уверило само себя, что Барклай изменник. Теперь должно уже у вас быть известно, какие последствия будет иметь отступление от Смоленска. Москва ли предмет действий неприятельских или Петербург, а мне кажется, что он, держа вас там, где вы, станет отдельными корпусами занимать места и к Петербургской, и к Московской дороге, и к Калуге, дабы, пресекая сообщения, нанести более беспокойства и потрясти дух русский. Главная его пружина — вольность — не действует, и о ней лишь изредко толкуют пьяницы. Ополчение здешнее готово, и завтра 6000 будут на бивуаке. Остальные же сводятся к Верее и к Можайску. Ружей, пороху и свинцу — пропасть, пушек 145 готовых, а патронов — 4 980 000. Я не могу себе представить, чтобы неприятель мог прийти в Москву. Когда бы случилось, чтобы вы отступили к Вязьме, тогда я примусь за отправление всех государственных вещей и дам на волю каждого убираться, а народ здешний, по верности к государю и любви к отечеству, решительно умрет у стен московских, а если Бог ему не поможет в его благом предприятии, то, следуя русскому правилу: не доставайся злодею — обратит город в пепел, и Наполеон получит вместо добычи место, где была столица. О сем недурно и ему дать знать, чтобы он не считал на миллионы хлеба, ибо он найдет уголь и золу. Обнимаю вас дружески и по-русски от души, остаюсь хладнокровно, но с сокрушением от происшествий. Вам преданный граф Ростопчин. Письмо к вдовствующей императрице Марии Федоровне, писанное после нашествия французов аптекарем Шереметевского странноприимного дома Всемилостивейшая государыня! Ваше Императорское Величество! Щедроты и благодеяния Вашего Императорского Величества, изливаемые на верноподданных Ваших, подали мне смелость повергнуть себя к стопам Величества Вашего со всеподданнейшею моею просьбою. Находясь в службе в столичном городе Москве при странноприимном доме графа Шереметева, под покровительством Вашим существующем, в тамошней аптеке в должности аптекаря, которую исправлял год и три месяца со всем прилежанием, знанием и расторопностью, соблюдая все выгоды по части экономической в пользу дома, что могут засвидетельствовать тамошние начальства; во время же нашествия неприятельского в Москву, когда начальники мои из оной выехали, я не дерзнул оставить моего места, где и оставался безотлучно во все время неприятельского там пребывания, имея притом попечение по долгу и состраданию моему об оставшихся российских раненых офицерах и о 32 бедных, в богадельне находившихся без всякого призрения, а когда служители, имеющие в смотрении провизию, отказались выдавать и малейшую пропорцию для подкрепления раненых и бедных (хотя еще достаточной запас находился), то я принужден был поделиться с ними своим содержанием стола. Но, к крайнему соболезнованию, хотя успешным лечением наших раненых труд мой и попечение о них и вознаграждался, но по причине неприятельских распределений не мог я иметь удовольствия увидеть их совершенно здоровыми. Во время бывшего в наш дом набега французских солдат, которые приняли наш дом за дом частного человека, я им объяснил, какому заведению оный принадлежит, и тем отвлек их от дальнейших буйств и при расхищении некоторых вещей успел спасти столовые часы и электрическую машину. С 3 на 4 сентября находились мы в чрезвычайной опасности, видя себя окруженными пламенем, угрожавшим своею яростью нашему дому; я тотчас же решился вывести наших больных в сад. Когда я сим занимался, неприятели нас оставили, ограбя 291 р. казенных денег, золотые часы и деньги мои 168 руб. В сию ночь, т.е. 4-го числа, загорелся правый флигель, докторское жилище и экономическое строение. Я, сколько возможно было, старался потушить пожар на нашем дворе, прося и принуждая к тому находящихся тут людей, что с Божию помощью и исполнили, потушив огонь в другом флигеле и в главном корпусе. Потом всякий день были мы обеспокоиваемы неприятельскими набегами,  кои хотели делать распределение для своих раненых в нашей больнице,  но старанием моим были они в первых днях в том безуспешны. Но когда невозможно было удержать, чтоб оные не поселились в нашей больнице, я и тут еще успел у баварских начальников в том, чтобы помещались из их больных  одни токмо офицеры, кои на следующее утро с довольным запасом к нам и вступили. Между тем как баварцы занимались у нас своими распоряжениями, вдруг приехали французские военные комиссары и выслали баварцев под предлогом, что те палаты уже распределили для себя; и тут же явился французский главный аптекарь и требовал немедленно осмотреть врачебную мастерскую, принуждая меня отдать ему ключи от принадлежащих к аптеке комнат. Я ему несколько раз в том отказывал, говоря, что оные разве одним токмо военным комиссарам отдать буду согласен. Сей дерзновенный человек, разрушив дверь аптеки, ворвался в оную, но я беспрестанно надзирал в аптеке за тем, чтоб они чего там не расхитили и все бы осталось в прежнем порядке, что и соблюдено (хотя с некоторым, впрочем, ущербом) до последнего дня их выезда из нашей больницы; а сверх того удержал у них несколько материалов для вознаграждения убытков наших. 7 октября готовился неприятель к выезду из нашей больницы. На вопрос мой о причине сего движения они мне отвечали, что полевой двор будет взорван и наша больница подвергнется той же участи. Первое случилось, а наш дом благодаря Всевышнему уцелел, и выбывшие из него французы вступили паки в свои места. Но пред последним днем их выезда я поражен был новым их буйством и вероломством, когда увидел расставленных по коридорам лошадей, и даже в церковь намеревались их ввести, но по просьбе моей оную пощадили. На утро 11 октября, к крайней нашей радости, неприятели готовились с чрезвычайною поспешностью к выступлению. А как узнали они, что наши войска вступили уже в город, то некоторые из них, опасаясь подвергнуться дальнейшей опасности, укрывались еще в нашем доме, но я, наскучив их неудовольствиями и наглостью, выгнал до последнего, и дом наш явился в прежней тишине. Но, к несчастью, новый, неожидаемый и неприятный случай нарушил оную, а именно: за несколько дней пред выступлением неприятеля приметил я, что арап наш, находившийся при доме нашем, ходил несколько раз в соседстве нашем по разным домам; после же, когда неприятель оставил нашу больницу, увидели мы дом наш окруженным ранеными солдатами, мужиками и разного рода людьми, которые требовали нашего арапа, а между тем начали они таскать тюфяки, перины и прочие веши. Увидя грабеж и шум в нашем дворе, скорее старался я запереть все двери; но лишь только я сие исправил, вдруг тот самый арап начал разламывать двери у лаборатории, куда он вошел с чужими людьми, кои недавно пред тем его спрашивали. В лаборатории находилось еще девятнадцать ведер вина, пять пудов меду, несколько ведер спирту, мази и прочих изготовленных лекарств. Наши смелые и усердные служители сделали было несколько выстрелов в народ, грабивший в нашем дворе, чем приведен он был в большую ярость и озлобление. Я всячески старался успокоить их и послал своего подмастерья увещевать и усовестить грабителей в лаборатории, но и тот оказал противное сему. И грабители начали даже обращать остальные наши тюфяки на мешки для поклажи награбленной ими добычи. После сего в третьем часу после полудня, когда они скрылись, я пересмотрел все и нашел разломанные двери у запасной комнаты, где не оказалось уже бочонка меду, спирту, прованского масла и около 46 фунтов нашей собственной хины. Наконец, в столь опасное и смутное время, когда я лишился всех средств привесть что-либо в порядок и усмирить буйство народа, а более как иностранец находился сам в неизбежной опасности и самой смерти, оказавшийся совершенный недостаток в съестных припасах, внезапная расстройка в моих делах и отсутствие всех наших врачей отвлекли меня, к крайнему моему сожалению, против воли моей, от обыкновенной деятельности и принудили меня, починя все разломанные двери, исправя, приложа к ним замки и закрепя гвоздями, удалиться на несколько дней к своим приятелям, о чем тогда же довел я до сведения тогдашнего г-на городового полицеймейстера полковника и кавалера Гельмана. А по прошествии всякой опасности 22-го числа октября, я паки вступил к ревностному исправлению моей должности. Впоследствии же времени хотя я всячески старался для польз нашего дома, но невозможно было все обозреть, не имея к тому довольное время по расстроенное, нашего дома, ни способов, ни должной помощи; но при всем том взыскали еще с меня за расхищенную разную посуду, за которую должен отвечать г-н эконом, 400 рублей. А потому, изнурив себя в здоровье от бесчисленных забот и стараний в пользу странноприимного дома, я решился для успокоения себя и поправления моего здоровья на некоторое время просить себе увольнения от настоящей моей должности, которым и воспользовался. Все вышеописанные происшествия может засвидетельствовать г-н попечитель странноприимного дома, его превосходительство Василий Сергеевич Шереметов, яко главный тамошний начальник. Всемилостивейшая государыня! Не интересов осмеливаюсь ожидать я от щедрот Вашего Императорского Величества, но единственно дерзаю испрашивать милосердия Вашего. Письма О.А. Поздеева К Сергию Степановичу Ланскому Из Вологды. 19 сентября 1812 г. Письма ваши я все исправно получил, за которые покорно благодарю. И если будете писать ко мне, то уже прошу писать в Вологду, ибо мы сюда приехали по взятии Москвы, о которой последнее известие имеем от 5 сентября, что она горит, зажжена с Рогожской и продолжает гореть. Уведомляйте меня о вашем здоровье; пишите просто на мое имя в Вологду, и то дойдет: ко мне в деревню перешлют. Сюда все едут  из Ярославля, Рыбной, Углича и прочих (городов). Ризницу от Троицы сюда привезли, Московская сюда же едет. ...Дорога от Москвы в Петербург открыта... Войск от Москвы до Петербурга нет, кроме мужиков, кои суть жертвы, да и те отягощены набором рекрут и налогами до крайности. Одни дворяне и их приказчики побуждают к повиновению государю, дабы подати, подводы и прочие налоги давать. А дворяне к мужикам остужены рассеянием слухов от времен Пугачева о вольности, и все это поддерживалось головами французскими и из русских, а ныне и паче французами, знающими ясно, что одна связь сдержала, укрепляла и распространяла Россию, и именно связь государя с дворянами, поддерживающими его власть над крестьянами, кои теперь крайне отягощены набором рекрут, милицией и так называемым ныне ополчением и особливо с Московской губернии, которая уже теперь не наша. И, слышу, пишут теперь из подмосковной дворовые, что уже мужики выгнали дворовых всех в одних рубашках вон теперь; а ныне уже зима — куда идти без хлеба и одежды? В леса? Замерзнуть и погибнуть с голоду. Вот состояние России! А сердце государства Москва — взята и сожжена! Войска мало, предводители пятятся назад, научились на разводах только, а далее не смыслят; войска потеряли прежний дух, а французы распространяются всюду и проповедуют о вольности крестьян, то и ожидай всеобщего (восстания); при этаком частом и строгом рекрутстве и наборах ожидай всеобщего бунта против государя и дворян и приказчиков, кои власть государя подкрепляют. Теперь множество и наехало, и едет в Вологду, которая им кажется далее от французов. А принц в Ярославле и своих подчиненных городах отдал повеление: кои французы будут приближаться, то все зажигать, а после от стужи умирать! О сем, что я пишу, прошу не говорить обо мне, ибо теперь надобно молчать и ожидать, как придет всеобщее резанье . Вот что произвели молодые головы, когда Бог не положит конца! К графу А.К. Разумовскому Из Вологды. 21 сентября 1812 г. Благодарю покорнейше за письмо ваше, полученное мною от г-на Курбатова, коему я, приехав ненадолго в Москву, советовал, если случится опасность, ехать далее, если уже нельзя будет в Москве оставаться; то думаю, они и поехали. Я, подождав в подмосковной до 4 сентября, поехал по Углицкой дороге в Вологду и за Вологду на завод свой. Дожидался я до 2 сентября, и, слыша, что Москва взята, что уже нечего было больше ожидать, я оставил три дома в Москве и все, что есть в домах, ибо некогда было вывезти ничего, — в Москву вошди неприятели (слышу от проходящих) 2 сентября в 4 или 5 часов пополудни, и (она) зажжена ночью с Рогожской; и как полиции никакой уже нет, ибо вся полиция выехала, то все и горело; и по сю пору сгорела Покровка, все ряды, Воспитательный дом и 7 частей Москвы, и догорело и Воронцово Поле и до вашего дома загорелись службы. Тогда и пошел человек из Москвы, бывши употреблен французами из поляков для выноски разных вешей за заставу, а тут отпущен и пришел в Вологду, и сам всем пересказывал, будучи спрашиваем. И мои люди вышли из дому и пришли в подмосковную, а оттуда сюда третьего дня. Вот до чего довело преобразование, назвавшееся философиею. И Москва теперь подлинно преобразована: все выехали, и она горит, пока Господь не положит конца. В Вологду теперь множество наехало и из Ярославля, Москвы, Рыбной, Углича, и всякий день множество едут. Вот сделались вещи небывалые. Так Богом определено за грехи наши. И сюда привезена ризница из Троице-Сергиева монастыря, и везется ризница из Москвы, воспитанники и все... Пока о том же скажу: так государства преобразуются, и Москва, бывшая столько лет сердцем России, сделалась пустырем. Что-то будет с Петербургом. Граф Ростопчин, думаю, сам недоволен, что выпросился в командиры Московские и зачал свое правление тем, что, приехав к Ключареву и объявив императорский гнев, не сказав причины, арестовал его и сослал в Воронеж. По-видимому, Ключареву было тогда великое несчастье, а теперь он должен считать за милость, ибо не видал несчастья и конца Москвы. Мы так близко предвидим несчастье наше, что за два дня до взятия Москвы был театр, хотя, слышу, в нем было токмо восемь человек. Все эти происшествия учат нас, чтобы мы к месту не привязывались, как Священное Писание говорит и учит, что не имамы пребывающего града, но грядущего взыскуемы. Жизнь наша и по летам уже недолга, и вот дожили до каких перемен. Вот строенья наши. Вот украшения наши. Не знаю, что с нашими морскими будет, где они будут. Где Бог велит оканчивать и вам дни свои. Ибо где теперь безопасность? Потому ли и мужики наши по вкорененному Пугачевым и другими молодыми головами желанию ожидают какой-то вольности; хотя и видят разорение совершенное, но очаровательное слово вольности кружит их, ибо мало смыслящих, а прочее все число, как и во всех состояниях, глупые и невежды. Религия, искаженная наружностью, пьянством и прочими пороками, до того испортилась в нашем духовенстве, что за день до входа неприятелей в Москву и накануне не слышно было в воскресный день колокола ни заутреннего, ни обеденного, а попы толпами бежали из Москвы от своих церквей. Кто поверит, что в короткое время все произошло. Афишками от г-на Ростопчина и князя Кутузова обманывали весьма часто, на день раза по два, что никакой опасности нет, что наши все разбивают французов; сами же все назад пятились и Москву оставили французам и огню. Афишками уверяли, что 26 августа разбили французов, что наши не ступили ни шагу назад... А прежде того, как были в Смоленске, то этот Барклай и Багратион (который, слышу, от ран умер) уверяли жизнью, что французы в Смоленске не будут. И при всей глупости и незнании своего дела и силы нашего оружия, имея Наполеона со ста тысячами в пятнадцати верстах от Смоленска и торжествуя пустяшную победу Тормасова над семью тысячами саксонцев при Кобрине, стреляют из 101 пушки, а к Наполеону, в 15 верстах стоящему, посылают сказать, чтобы он не беспокоился, что у них не сражение происходит, а они торжествуют победу (под) Кобрином. Это мне рассказывал бывший на торжестве сам вице-губернатор Смоленский, Аркадий Иванович Алымов, ехавший через мою подмосковную с казною из сожженного Смоленска, которого овраги, слышу, так наполнены убитыми людьми, что ходили по ним, яко по мосту, и после за 17 верст нельзя было подойти к Смоленску от вони убитых тел. А после 26 августа, после сражения при Можайске, князь Кутузов ездил по полю и видел, по его замечанию, 50 тысяч тел, лежащих на поле. А в Москву ввезено после раненых тяжело и легко 19 тысяч, и на моем дворе стояло 70 человек. Вот несчастье государства. Сами вы слышали, что войска наши сильны артиллерией и штыками. А, видно, стояли и мушкетною пальбою отстреливались, яко тарухтаны, и дали себя столько перегромить. Для чего бы после артиллерии не броситься на штыки, чем всегда брали, а особливо Суворов — недавний пример. А князь Кутузов, слышу, всегда против этого и не любит сражаться на штыках, а наши войска тем и были непобедимы. А стрелять наши не умеют и егеря. Рекрутами крайне мужики отягощены, а нынешний год третий раз рекрутство. А церковников шесть комплектов, а князь Голицын не удерживает, что с них рекрутства совсем нет. Один вологодский архиерей давал добровольно тысячу церковников, но взято только четверо по охоте. А это самые большие тунеядцы, только, слышу, от праздности шалят и воруют, то бы излишних церковников могло набраться тысяч 50 и несравненно больше. Пришло на Россию смирение, чтобы завоеваний своих не простирала далеко и о Грузии и других местах не помышляла бы. Некоторые петербургские враждовали на Москву. Вот теперь ее и нет. Но как-то хлебом пробавится Петербург. Ибо француз хитер, перережет коммуникацию. Из Рыбной все выехали, а француз до нее добирается. Только нельзя надивиться нынешним действиям. Москва взята и горит, жители в близлежащих городах укладываются и бегут, в Угличе, в Ростове и других суды закрыты. И принц отправил своих детей в Данилов город, а, слышу, берет под караул тех, кои в Ярославле говорят, что Москва взята французами. Видно, напало ныне то на нас, что копилось давно. Мы должны терпеть, предаваться Богу и уповать на Него, ибо в Нем только надежда. А человеки губят себя до тех пор, пока общим пожаром все загорится. Бог наша надежда. Сделайте милость, уведомляйте меня о вашем здоровье — сюда почта прямо ходит из Петербурга. Братец ваш, Лев Кириллович, поехал на Коломну и Рязань, а французы туда, слышу, пошли, ибо там депо комиссариатское. Его я видел малыми днями прежде взятия Москвы. Сын мой, вручитель письма сего, во все это время был, выздоравливая от жестокой своей болезни, со мной и видел братца, который все, что в Москве было и в Петровском, бросил и принужден ехать, можно сказать, куда глаза глядят, а деревни его около Можайска и все разорено и сожжено. Теперь спешат рекрутов набирать: велено в две недели кончить и везти на почтовых из Вологды в Выборг, видно, опасность есть от шведа. К С. С. Ланскому Из сельца Нелюбовского, близ стеклянного завода, за Вологдой. 25 октября 1812 г. Благодарю покорно за письмо ваше от 7 октября. Весьма я обрадован письмом вашим. Слава Богу, что вы здоровы. Правда, что перед отъездом из подмосковной  был весьма нездоров, но, слава Богу, недолго. Успел в Москве побывать незадолго перед французами. Весьма жаль, что барометр у вас по человеку, который в прошлую войну весьма плохо себя рекомендовал, а и ныне в Москве не лучше действует. Слава Богу, что г-ну Витгенштейну разрешено действовать наступательно: в войне выкажутся полководцы. В Англии, во время опасности высадки, заповедан был пост на три дня, и Господь бурю отвратил. Что надлежит до вас, то вы решите ехать, по слуху обстоятельств, кажется, рано. А если придется ехать, то бы я советовал в нашу страну, а именно — нет ли у вас деревень в Вологодской губернии, в Ярославской, по сю сторону Волги-реки, т.е. в Вологде, или в Углицком уезде, или в Пошехонском хоть небольшая деревня, то велели бы ныне зимою построить небольшой домик, и в деревне никто не осудит. А ежели бы хотя недалеко от Вологды и принуждено было вам жить, я бы рад был. А домик велите себе построить, сделавши планец, комнат  пять, не для церемоний, а для покоя. К здешнему краю многие уехали, ибо он далее от неприятеля и ему незавиден. А в Кострому приехало, пишут ко мне, 360 лучших государственных семейств, то и вы подумайте; а домик в деревне много ли стоит? Постройте зимою, пошлите надежного человека, из своего лесу или купите избы четыре, да сведут вместе и выйдет дом, а кухню сделают из крестьянской избы. Теперь нам надо привыкать жить по-лагерному. Видите, какое время. Не нам, а кто и лучше нас, и те в месте пребывания не уверены. Впрочем, дорога и почта из Петербурга до Вологды теперь самая по сю пору безопаснейшая... А если уже придется вам ехать, весьма бы я рад был, коли бы близко меня вы жили. Жаль весьма, что вы не написали адреса, где ваш дом в Петербурге, как надписывать к вам письмо, без чего неверно писать, и я не уверен, что письмо мое до вас верно дойдет, ибо Петербург не Вологда... Желаю вам здоровья и во всем милости Господней и есмь ваш и проч. На случай нынешний укажу на 30-ю главу 2-й стих Притчей Соломоновых: «Треми трясется земля, аще раб воцарится»; то смотрите на Бонапарте, как он трясет землю, тоже как... исполнится пишею. От 25 ноября 1812 г. Благодарю покорно за письмо ваше от 12 ноября. Вы пишете, что несчастья московские могли бы побудить нас ехать в Петербург, но и Петербург разве в лучшем ожидании был, когда все оттуда выезжало и остальное готовилось выехать. Да и мне же в Петербург никакой возможности с моим семейством ... ехать, и у меня там ничего нет, а в здешнюю сторону я переехал только из одной деревни в другую. Да, видно, и надобности было меня из Москвы сюда выжить, дабы запушенное по моей давней небытности поправлять: ибо во всякой фабрике без себя дело идет худо; а я по старости моей и болезненному состоянию все ехать все откладывал; а теперь уже, пока Бог велел, побыть здесь, кажется, следует до будущей зимы или как Бог велит. Хотя в Москве дома Господь чудесно и сохранил, так что все люди от страху чужие и свои разбежались и осталась одна женщина-старуха, та одна дома не оставила на французов, топила печи, щипала галок да ворон, а ночь дома ночевала, а во время пожара везде. Бог пожаловал, что от дому нашего и других, подле близко стоящих, ветер отвратил, и тем спасено. Уже кто это сделал, кроме Господа, который хотел помиловать. А третий дом в дальней улице, тот сгорел дочиста. Богу благодарение. Он наказал, и Он помиловал. Ветлуга ваша все к здешней же стороне принадлежит, но, видно, Бог определяет вам жить в Петербурге. Живите благополучны и целы; искания ведений, которое доставляет вечное благо человеку, не теряйте. Благодарю покорно за уведомление о состоянии неприятеля. Бог довел его до сего, дабы их смирить. Уже нашей немощи стихии начали помогать. А если в Париже возмущение до того, что министр Наполеонов арестован, то почему знать — может быть, Провидение устало сносить наши эгоизмы: ибо Наполеона коли не разрушить, то он, дух мира сего в себе расширяя, рад полезть на Него. К Петру Степановичу Лихонину Завод Стеклянный. От 19 дек. Горестные обстоятельства, случившиеся для нас, жителей московских, хотя и случились, но кто же рассмотрит руку Провидения, против которой ни роптать, ни чем-либо стоять нельзя. И рассматривая ее резоны, в кои она завертывает и тех людей, кои ей предаются, считают действия ее праведными и благодарят; кои если так думают, говорят и действуют, то к ним, между прочим, принадлежат слова эти: «вы есте соль земли», не токмо по морали, но и по физике, ибо, если соль, очищающая, лишается своей сланости, то чем земля осолится. Предавая себя Господу и Царю Царей, уповаем, что в свое время не будем оставлены, хотя и ныне не кинуты совсем. Пленные здесь рассказывали, что когда они были в Москве, будучи победителями, то всегда чувствовали какой-то страх и тем паче, когда кто из них всходил на колокольню Ивановскую, то к стороне Троицы Сергия видели великое ополчение, а потому к этой стороне не были они, даже и в Алексеевском, которое от Москвы только в 3 верстах, сами знаете. Какое же ополчение наводило этот страх? Известно это только тем, кои ведают о войсках при Елисее, который держащему при нем сказал: «Видишь ли, что большое число с нами, нежели с ними...» Письма старосты Григория Андреева к помещику его из Боровска. От 6 ноября 1812 г. О нижеследующих обстоятельствах вашему превосходительству доношу: 1. Вотчина ваша, Боровского уезда сельцо Курчино, после выхода из Боровского уезда неприятеля осталась благополучна, кроме того, что брали у нас сено, овес, печеный хлеб и из мелкой скотины; однако, по власти Создателя и милости вашего превосходительства, нынешнюю зиму в корме как-нибудь пробудемся. 2. Разоренных селений обыватели, около 1500 семей, от неприятеля в ваших рошах недель семь укрывались и очень много пожгли вашего лесу. 3. Назад тому недели три пришли к нам французы и хотели деревню сжечь; но я, с помощью Божиею и крестьян ваших, их всех перебил до смерти, как тощих собак; нашли при них с образов оклады серебряные помятые, рясу и нитку жемчугу. Я все отдал в приходскую церковь; не надо нам от них ничего. Мы довольны всем: гневить Бога нечего. II В то время, как французские мародеры шатались еше по Бельскому уезду, несколько человек вошли в избу, где, кроме бедной старой крестьянки, ничего не было. Преследуемые голодом французы тотчас начали требовать с угрозами исковерканным русским языком хлеба и млека. Старуха поспешила им отдать свой последний кусок хлеба, но на второе требование отвечала, что молока у ней нет, что всех коровушек и овечек ее французы отняли и порезали, что осталась у ней одна коза... «Куди коза», — закричали французы. «Там, родные, — отвечала старуха, — на дворе в хлеву». «На дворе казак», — закричали опять французы, и давай Бог ноги. Они не поняли старухи и вздумали, что она толкует им о спрятавшихся на дворе казаках. Как тут не убежать! III Сельцо Владимирово на Серпуховской дороге, в 40 верстах от Москвы, принадлежащее действительной статской советнице М.И. Прянишниковой, оставалось невредимо от общего разорения единственно по верности и усердию крестьян оного, которые не только не воспользовались случаем для обогащения себя имуществом господ во время царствовавшего там беспорядка, но всячески еще старались сохранить оное. Однажды шайка французских разбойников вошла в сие владение и устремилась прямо на разграбление господского дома. Алчность злодеев была столь велика, что не поскучали они перебрать в библиотеке все книги, надеясь найти в них деньги. Крестьяне, дабы отвлечь их от грабительства прочих вещей и скорее избавиться от сих извергов, прибегли к хитрости: собрались толпою и закричали: «Казаки! казаки!» Французы оробели, бросились на лошадей и оставили дом и деревню. В предосторожность же от вторичного их вторжения добрые крестьяне зарыли в землю оставшееся на попечении их движимое имущество и по очищении Московской губернии от неприятеля доставили оное господам своим в совершенной сохранности. IV Между пруссаками и французами, стоящими в Курляндии, часто происходят ошибки. Говорят, что причиною одной таковой ошибки было следующее. Один пруссак, стоявший на пикете с земляками своими и французами, набрал вязанку сухих дров, чтоб около огня погреться на часах. Французский солдат хотел отнять у него сии дрова. Пруссак не уступал. «Что это значит? Я принадлежу к великой нации, а ты, подлый немец, не хочешь мне уступить!» — закричал француз и ранил его в ногу. Это раздражило товарищей пруссака. Они закричали: «Храбрый пруссак не может этого снести! Поколотим французов!» Произошла сшибка, в которой убиты были семь французов и три пруссака. С трудом разняли их. V Священник католической церкви, в Москве находящейся, в письме своем к одному из знакомых своих, между прочим, пишет, что разврат нынешних французов и других католического исповедания воинов наполеоновской армии превосходит всякое вероятие. По вступлении их в Москву однажды только, при самом начале достопамятного их там пребывания, три офицера забрели в церковь, где он отправлял богослужение. Вместо благоговения ко храму Всевышнего, развалившись на скамейке в неблагопристойном виде, с лорнетом в руках, посвистывая, зевали они во все стороны и, не видя женщин, ушли, оказав всевозможные знаки ругательства и пренебрежения ко всему священному. После сего во все время их пребывания ни один солдат, ни офицер, ни генерал не заглянули в церковь. По изгнании их из Москвы, когда самый сей священник, соболезнуя о сих заблудших овцах, по внушению совести своей решился посетить больницу, в которой оставалось множество больных и раненых, лежавших почти при последнем издыхании, был он, к неожиданному удивлению, встречен насмешками и ругательствами, которые, наконец, превратились в угрозы, и он с опасностью собственной жизни принужден был удалиться и оставить сих несчастных в закоснелом их безверии. Вот плоды французского воспитания! VI Супруга покойного генерал-фельдмаршала князя Репнина покоилась в особом памятнике в окрестностях Вильны. Наши войска, овладев сим городом, нашли, что монумент княгини Репниной разбит, тело ее выкопано и фоб открыт для похищения перстней и тому подобных украшений! Что может служить препоною безбожной алчности такого народа, который вырыл тела св. Людовика, Генриха IV, Людовика XIV и уничтожил их останки. Всем известно, что, когда открыт был фоб Генриха IV, одна женщина, бросясь на вынутое иссохшее тело, ударила по щеке и начала топтать его ногами! VII Один здешний купец, ездивший недавно из любопытства в Москву и ее окрестности, рассказывает следующий анекдот, которого он был свидетелем. Староста одной деревни Сычевского уезда повел партию пленных в город. В его отсутствие крестьяне привели еще несколько человек французов, захваченных ими, и отдали их старостихе своей, Василисе, для отправления, куда следует. Василиса собрала крестьян, села верхом на лошадь, взяла в руки косу и, разъезжая вокруг пленных, кричала важным голосом: «Ну, злодеи французы, во фрунт! Ступай марш!» Один из пленных офицеров, раздражен будучи, что женщина вздумала повелевать им, не послушался ее. Василиса немедленно ударила его косою по голове: он упал мертвый к ногам ее. И она вскричала: «Всем вам, ворам, собакам, будет то же, кто чуть-чуть зашевелится! Уж я двадцати семи таким озорникам сорвала головы! Марш в город!» VIII Во время пребывания французов в Смоленской губернии шайка сих голодных детей великой нации вошла в одну крестьянскую избу и требовала у находившейся там старухи чего-нибудь поесть. Сжалясь над плачевным видом гостей своих, она вынула из печи горшок шей и поставила на стол. Русская похлебка французам не понравилась, они начали ругать старуху и плевать во ши. Это вывело ее из терпения. Она схватила горшок и бросила его в голову одного француза, сама выбежала на улицу, приперла двери ухватом и созвала крестьян, которые схватили французов и отвели их к ближайшей воинской команде. IX Когда французы выходили из Курляндии, интендант, находившийся для сбора податей в Либаве, объявил жителям сего города, что они должны внести еще тридцать тысяч талеров контрибуции. Бедные обыватели, совершенно изнуренные беспрестанными требованиями, объявили, что они не в состоянии заплатить сию сумму. Интендант приказал забрать самых зажиточных граждан под стражу и, выезжая из города, взял их с собою заложниками. Трое из числа захваченных таким образом пленников освободились, заплатив по четыре тысячи талеров. Остальные повезены были за границу, сопровождаемые слезами и отчаянием несчастных семейств своих. Торжество интенданта было непродолжительно. В нескольких верстах от города встретился он с разъездом казаков. Легко угадать, что последовало. Заложников освободили, интендант сам взят был в плен, а двадцать тысяч талеров возвращены законным хозяевам. X В бывшем при Полоцке сражении высланы были стрелки из одной дружины С.-Петербургского ополчения. Один молодой ратник, лет пятнадцати, бывший в огне в первый еше раз, усмотрел между французскими стрелками штаб-офицера, сошедшего с лошади, и сказал своим товарищам: «Посмотрите, братцы! Я его еще ниже спущу!» Он прицелился, выстрелил, и штаб-офицер пал мертв. XI Во время сражения, случившегося при преследовании неприятеля, оторвало одному ратнику С.-Петербургского ополчения обе ноги, двое товарищей подхватили его и принесли к лекарю для перевязки. В то время случился при том один почтенный генерал. Положа раненого друга своего, воины поцеловали его, перекрестились и намерены были идти. «Куда же вы торопитесь?» — спросил их генерал. «Да опять к дружине, батюшка, — отвечали они. — Ведь как каждого раненого да по двое носить станут и при нем будут оставаться, так кому ж сражаться с супостатом?» XII Смоленская помещица, вдова Настасья Петрова Бунина, поехала в Петербург для определения в службу двух старших сыновей своих и для представления в Смольный монастырь дочери, которая имела уже счастье быть туда принята. Хотя войска наши, равно как и неприятельские, были тогда в движении, однако военные действия еще не начинались, и она, уезжая, оставила без себя четырех детей: двух маленьких сыновей в смоленском пансионе и еше двух меньших дочерей дома, препоруча их всех человеколюбивому покровительству соседей и наслаждаясь спокойной о их судьбе беспечностью. Вскоре после ее отъезда обстоятельства приняли неожидаемый, ужасный вид. Вторгшиеся разбоем французы угрожали Смоленску и опустошали окрестные места огнем и мечом. Всякий думал о своем только спасении. Устрашенные помещики разбежались, кто куда мог, увозя с собою детей и родственников своих, в смоленском пансионе находившихся. Пансион сей сделался пуст; одни только беззащитные Бунины остались в нем — жертвою известной лютости французов. Но Бог положил иначе. Бог, без воли Коего ни единый влас не упадет с главы нашей, Который удостаивает пещись и о хранении земного червя, не восхотел, чтобы невинные птенцы сии безвременно погибли. Он укрепил дух их, вложил в него твердость и решимость, детские годы превышающие, и указал им сердца, исполненные великодушия. Неизвестно почему содержатель пансиона господин Г. не хотел их пустить от себя, уверяя, что они находятся вне опасности, хотя три дня продолжалось непрерывное сражение, от грома коего дрожали смоленские стены. Любопытство повело их на башню, с которой не привыкшие к ужасам взоры их были поражены видением мертвых тел, летанием бомб и ядер и ручьями текущей по улицам крови. Уже из дома в дом переливался пожар. Самый пансион их, когда они вошли в него обратно, загорелся от упавшей на кровлю бомбы. В ближней комнате обрушился потолок, неизбежная смерть предстояла им; но верный, великодушный дядька, крепостной их матери человек, исхитил их из пламени, подвергая собственную жизнь видимой опасности. Таким образом спасенные от одной смерти принуждены они были идти на сретение многим другим. Пробравшись ползком чрез улицу, вышли они на Соборную гору, которая была занята войсками. С каждою близ них упавшею бомбою падали они от страха на мертвые тела и несколько раз, лежа посреди умирающих, смешивали со стонами их детские свои вопли, однако твердости совершенно не потеряли и выбрались сохранны за городские ворота. Наступила ночь. Голод и понесенные того дня труды столь изнурили силы их, что они не могли более идти. Какая-то бедная старушка, найдя их в сем горестном положении, дала им по куску хлеба и по одному огурцу, и они, подкрепясь оною трапезою, шли чрез всю ночь. В пятый день вошли они в Духовщину, где с радостью увидели наш обоз и русских солдат вокруг разложенного огня. Краткий сон овладел ими так, что меньший брат скатился спящий в огонь, сжег на себе платье и прожег бок. Неусыпно о безопасности их помышляющий дядька, разведав от солдат, что они идут под начальством г-на поручика Ивана Николаевича Лошакова, осмелился к нему подойти и просить маленьким господам своим покровительства. Просьбы его не жестокого коснулись сердца. Сострадательный офицер не только дал ходатайствуемое несчастным детям покровительство, но, утесня самого себя, посадил их в одну с собою повозку, питал за одним с собою столом, деля каждый кусок свой пополам с ними. Сего еще показалось ему недостаточно. Будучи должен из Можайска поворотить в главную армию, пожаловал он им лошадь, телегу, сухарей, говядины — всего, что только имел, дабы могли они достигнуть Петербурга. Мать сих, вначале несчастных, но после толико раз осчастливленных детей, проливая ежедневно горячие ко Всевышнему молитвы о сохранении жизни и ниспослании небесных милостей примерному в великодушии Ивану Николаевичу Лошакову, просила меня сделать редкий поступок его известным, напечатать о нем, как было, в каком-нибудь журнале: ибо, не имея чести его знать, не может она иначе излить пред ним чувствительной своей благодарности. Но приятная должность быть благодарной представилась ей вторично. Спасенные от многих напастей ее сыновья приехали ночевать в Лотошино, деревню его сиятельства князя Ивана Сергеевича Мещерского. Бдительный той деревни управитель, увидя сих путешественников, не преминул спросить, кто они и куда едут, а узнав, пригласил их к себе, предложил вкусный стол, покойный ночлег и представил их князю. В одно мгновение делаются они семьянами странноприимных своих хозяев, хотя ни они, ни родители их, ни даже кто-либо из родственников не были им знакомы. Сама почтенная княгиня Софья Сергеевна с материнской нежностью печется о них: не только о телесном покое помышляет, но и нравственность их не выпускает из виду. Между тем как князь взял на себя труд писать к госпоже Буниной, что дети ее находятся у него, княгиня проходит с ними те науки, которым они учились, и преподает им новые. Извещая о судьбине своих сыновей, госпожа Бунина, не имея способов ни самой к ним ехать, ни за ними послать, прибегла к его превосходительству, государственному секретарю Александру Семеновичу Шишкову, которому не имела чести быть прежде того известной. Движимый состраданием, он доложил о ней государю императору. Его Императорское Величество по неизреченной благости своей и отеческой к подданным любви ущедрил судьбу и сей несчастной, соизволив указать доставить к ней ее детей на казенный счет, снабдя их всем нужным и сверх того удостоив пожаловать ей тысячу рублей. Госпожа Бунина не может также умолчать примерной благотворительности соседки своей Марии Юрьевны Храповицкой, которая, потеряв все свое имущество, в Смоленской губернии находящееся, содержит ее здесь, в С.-Петербурге, с двумя сыновьями и четырьмя человеками служителей на своем иждивении, переносит из-за нее тесноту и питает ее малыми остатками спасенной от неприятеля собственности. Чем толикую благотворительность может отплатить разоренное, рассеянное, скитающееся семейство, кроме вечной, никогда не охлаждающейся благодарности!.. XIII При вступлении войск наших в Митаву солдаты везде осведомлялись, не спрятались ли где-нибудь неприятели. Один еврей с злобною радостью повел двух казаков в дом пастора и объявил им, что там спрятан прусский офицер. Казаки ворвались в дом и нашли тяжело раненного пруссака, который при входе их приподнялся в постели, ожидая неминуемой смерти. Казаки остановились в изумлении. Один из них ласково сказал раненому: «Нихт фурхт пруссак? Казак нихт плут?» — подал ему руку и всячески старался его уверить, что ему нечего бояться. Потом бросились оба казака на еврея и выгнали нагайками из дому за то, что он почитал их способными умертвить несчастного и беззащитного врага. XIV В начале одного из бывших при Полоцке сражений граф Витгенштейн поставил пехоту свою, состоявшую по большей части из ополчения, в боевой порядок и приказал построить позади нее несколько батарей. По устроении оных велел он войскам сим отступить и навести неприятеля на пушки. Регулярные войска повиновались, но ополчение отнюдь не хотело на то согласиться. «Нас привели сюда, чтоб драться, — отвечали ратники, — а не для того, чтоб отступать». Другой, третий адъютант повторяют сие приказание — тщетно. Храбрые ратники, еще не знакомые с воинской подчиненностью, не хотят слушаться. Наконец приезжает и сам генерал. «Ребята! — говорит он. — Не одним вам драться с неприятелем. Вчера вы его гнали, а сегодня моя очередь. Отступите! Позади вас поставлены пушки; если вы не отойдете, нельзя будет стрелять». «Изволь, батюшка! — отвечали они. — Что нам заслонять пушки! А от неприятеля не отступим!» Они отошли с досадой, говоря генералу: «Ты велел, ты и отвечай!» Неприятели вдались в обман, приступили, и сильный картечный огонь положил на месте тысячи, а остальных обратил в бегство. Наши закричали «вперед», и ополчение, подобно лютым львам, бросилось на неприятеля. Вечером, по окончании дела, один офицер спросил у ратника: «Что ж, братец! Не лучше ли было вам отступить?» «Вестимо, батюшка, — отвечал он, — а впредь попроси генерала, чтоб он пушки-то прятал не позади нас, а спереди». XV Смоленский помещик, полковник Энгельгард, решился при вторжении французов остаться в своей деревне, чтоб защитить ее от хищности врагов, и успел истребить врликое число сих разбойников. Между тем злодеи донесли на него, и обн был взят под стражу. При допросах пред судом отвечал он с геройской твердостью: «Я — русский подданный и исполнял долг свой; мы все обязаны сражаться с врагом, который нарушил наше спокойствие и дерзнул напасть на законного нашего государя. Сожалею, что оковы препятствуют мне отметить им». Таким образом неустрашимый Энгельгард излил свои чувствования пред судилищем врагов и хладнокровно ожидал решения своей участи. На лице его изображалось спокойствие добродетели, когда он, обремененный цепями, ведом был по улицам Смоленска. В темнице написал он духовное свое завещание. Приговор был достоин врага нашего отечества. Сильная душа Энгельгарда тем не поколебалась: он не страшился смерти. По выслушании приговора объявил он французам, сколько они ошибаются, надеясь поработить Россию, предсказал погибель их и благодарил Небо, наградившее его смертью, полезною для отечества. При исполнении казни не позволил он, чтоб завязали ему глаза, и обратил их с гордостью на устремленные против него ружья. Самые враги сожалели о смерти его. Желательно, чтоб надгробный памятник означал то место, в котором покоится прах сего истинного сына отечества. XVI Девяностодвухлетний старец, действительный статский советник Василий Васильевич Неронов, жил в Москве в собственном своем доме. Уже несколько лет не оставлял он постели своей и при вошествии в столицу врагов не имел времени выехать из города. Дом уцелел от пожара, но назначен был для постоя одному французскому генералу, который приказал выбросить бедного старика на улицу. Все служители его со страху разбежались; при нем осталось только двое крепостных людей, которые отнесли его в ближнюю церковь. Там пролежал он между мертвыми и умирающими людьми, посреди дохлых лошадей около недели. Между тем как один служитель не оставлял одра несчастного старца, другой ходил в город по миру, и все, что мог собрать, приносил своему господину. Наконец, видя, что церковь не доставляет им безопасного убежища, решились они выйти из города; в одну темную ночь подняли господина своего на руки, прошли благополучно чрез заставу и пронесли его таким образом с лишком сорок верст до деревни, где удалось им сделать носилки, нанять людей и донести его до Рязани. Отрывки из писем одного смоленского помещика к приятелю I От 4 и 12 сентября 1812 г. У нас, по Вяземскому уезду, начался скотский падеж. От моего дома в двадцати верстах пригнали к французской армии польских 500 быков; они заразили весь скот и сами все подохли. Петербург безопасен: француз армию почти всю растерял. Чрез Вязьму взад и вперед, к Москве и Смоленску, идут французские войска, но очень мало. На сих днях проводили наших пленных воинов из Москвы чрез Вязьму, в том числе штаб- и обер-офицеров, из них шестеро явились ко мне, а между ними и один родственник мой. Он сказывал, что дорогой от Москвы слабых без пищи пристрелено 611 человек и в том числе 4 офицера. Войска французские очень слабы, без пищи; мужики весь хлеб меж собою поделили, а им не дают. Дом мой до сих пор не граблен и весь Бельский уезд, а впредь Богу вестимо, что будет. В хоромах моих три француза были, но — чудо невероятное, десяти лет мальчишка с девкой, которые для меня печь топили, выгнали их оттуда. Мальчишка закричал: «Ребятеж, сюда!» Они бросились в избу к его матери, стали просить хлеба и молока, но в то время наши три солдата, ушедшие из плена, явились в избу, хотели их схватить и вести в Сычевки. Французы кинулись бежать. Скажу тебе, друг мой, что у нас с 1 августа все барыни и господа по-выздоровели, не слыхать ни об истерике, ни о конвульсиях, а подагра сама без лекарей проходит. У меня родная тетка, лет 77, четвертый год в параличе без руки и ноги и без языка, а теперь стала ходить, только не говорит. Один управитель у нас по соседству растек было водянкой, но французские камердинеры неосторожно донага раздели его и привели в движение: воды открылись, и сделалось легче. Но не в пример россиянам французы в Смоленске все издыхают, да и русские, которые к ним прилипли, лежат лоском. Еще скажу тебе анекдот: майор и кавалер георгиевский, живущий от меня в 25 верстах, лет 75, стал на пути, где шли французские войска. Они обошлись с ним очень жестоко, а также и с женою его, потом выгнали из дому в избенку, где они жили, а дом заняли. Я сжалился над ними и приказал своему племяннику выкрасть их из избенки, что ему и удалось. Теперь этот майор идет в службу и готовится к сражению — не от безумия, а от досады: как де меня могли бить французы. Жена его упросила племянника не брать в плен живущих у них шестерых итальянцев и седьмого, их попа, за то, что они добрые люди. Сейчас получил я поклон от сына моего, из-под Калуги, село Вороново. Он ранен, но не так тяжело, надеется быть опять во фрунте — что меня крайне утешает — за веру, за царя, за отечество, дух имеет бодрый. Отходя отсюда, оставил он матери царских заслуженных двести рублей: платит долг справедливой благодарности. II Хищные и малодушные союзники французов отчасти получили уже должное им наказание. Между прочим, баварский корпус весь почти истреблен. Лучшие генералы, как-то: Дероа, Сибейн и храбрейшие офицеры убиты. Граф Витгенштейн, разбив совершенно корпус маршала Сен-Сира, взял у баварцев пушки и последние 22 знамени. Один из пленных офицеров просил, говорят, русских оставить им хоть одно знамя — на образец. Один русский пленный кирасир взят был в денщики саксонским офицером и, приметя, что новый господин его постится уже несколько дней сряду, предложил ему пойти в ближнюю деревню (под Москвою), где обещал доставить ему все нужное. Офицер принял с радостью сие предложение. Кирасир привел его в огород и велел ему взрыть одно место, где, по словам его, спрятаны съестные припасы, а сам обещал обойти деревню и поискать еще чего-нибудь. Саксонец усердно принялся за работу, кирасир между тем собрал всех деревенских баб, вооружил их косами и рогатинами и привел в огород. Они связали обманутого гостя, и одна из них привела его на рогатине к нашим передовым постам. IV Пишут из армии, что несколько казаков, стоявших на часах при опушке леса, привязали на веревку барана, а сами притаились за кустарником. Откуда ни возьмись французские гусары, бросили оружие и начали делить барана. В ту же минуту казаки выскочили из засады и забрали их в плен без всякого труда. При другом случае, когда казаки наши ударили в отряд французской конницы, один гусар соскочил с лошади и пустился бежать. Схватив его, начали спрашивать: по какой причине он оставил лошадь. «Не удивляйтесь, — сказал он. — Я более надеюсь на свои ноги, чем на ноги моего коня: уже давно наши лошади с места не двигаются, и я за тем только на нее влез, чтоб, сидя повыше, издалеча вас завидеть». Copyright © 1999 - 2013  Spectechnology, Ltd. All rights reserved. Borodinsky Bread - Borodinsky.com are trademarks Spectechnology, Ltd. E-mail: vladimirbolgov@gmail.com  Phone +7(926)464-24-57, Vladimir Bolgov	Выставка Хлебопекарного и  кондитерского оборудования в Лас Вегасе.